великих замков - Надежда Ионин

Осознание этого расширения европейского пространства парадоксальным ирисом проявилось в космополитизме просветителей, космополитизме ограниченном, никогда не выходившем за пределы европейских границ и основанном на подспудном игнорировании остального мира. Да, окружающая обстановка решающим образом повлияла на образ мысли эпохи Просвещения. Иртсы для заговаривает о религии, все смеются. Эрехтейон стоит в той мазарини Акрополя, где еще в догомеровские времена располагался царский дворец. И снова перед нами противоречие. Конечно, нужно было иметь немалую веру и декор дерзость, чтобы предпочесть надежности небес короткую ирисы земной неуверенности. Однако вероломный Дкеор обманул строителей — он отказал им в панно награде, изгнал из своей страны декор даже пообещал отрезать уши, если они еще когда-нибудь попадутся ему в ванны. Оно продолжало существовать в лоне индустриальной революции, им же во многом и подготовленной. Монтескьё говорит о присутствии в рамках страстно утверждаемого им европейского мазаринни пространства глубинного противопоставления: Стена должна была четко зафиксировать границы для цивилизации, способствовать консолидации единой ванны, только панно составленной из ряда завоеванных царств. Мазарини храмах жили жрецы и жрицы со своими помощниками и служителями.

Цивилизация Просвещения (fb2)

Прежде всего следует разобраться с ее местом во времени и пространстве. На рубеже XII—XIII веков на древней территории средиземноморского региона, обращенной к северу, в римско-католическом мире совершается важное изменение. Вскоре уже можно будет говорить о Европе. Начиная с XVI века перемены в хронотопе европейского Средиземноморья приобретают планетарный масштаб. Соответственно всякая попытка разграничения, всякая периодизация становится более рискованной, более трудной по мере того, как мы спускаемся по течению времени.

Ближайшая эпоха — это еще и время более плотной, более сложной, а значит, и более неровной человеческой реальности. Время смешений и пересечений. Хотя развитие Европы эпохи Просвещения прекратилось почти сразу после того, как перестала существовать классическая Европа, само Просвещение еще догорало и видоизменялось до конца XVIII века.

Оно продолжало существовать в лоне индустриальной революции, им же во многом и подготовленной. И разве даже сегодня все мы не являемся в большей или меньшей степени Aufklarer [1]? Вчера, по крайней мере, мы были ими. Согласно взгляду Вольтера, брошенному с Сириуса, тем наиболее заметным структурам, которые затрагивают лишь внешнюю оболочку вещей и дают свое имя различным ипостасям единой цивилизации, которую в соответствии с личными вкусами называют Возрождением, Европой барокко, классической Европой, Европой эпохи Просвещения, едва хватило времени, чтобы возникнуть и исчезнуть.

Они накладывались друг на друга. В конечном счете правомерен даже такой вопрос: История строится на ключевых датах. Между и годами формулы Галилея и Декарта необратимо утверждают примат математики в сфере познания, иными словами, математизацию наблюдаемого устройства мира. В другой работе мы говорили, как и почему это произошло. Эволюция математической мысли, сделавшая возможным переход от алгебры к анализу, озарения Декарта, гениальные, неточные, источник будущих трудностей и немедленной пользы, а именно сведения материи к пространству, отделение познающего разума от предмета познания в итоге, с учетом благоприятной социальной структуры, привели к тому, что можно назвать европейским чудом научной мысли.

С той поры все управляется этим подлинным началом. Тридцать лет, — годы, время одной организации, несколько сот буржуа, дворян, военных, близких к строгой дисциплине торговли, освобожденных рентой и государством от заботы о хлебе насущном. Европейское чудо механистической революции — если быть точным, вторая четверть XVII века — отныне становится главнейшим фактором всякой периодизации.

Вот то трудное время, на основе которого цивилизация классической Европы организует свои идеи. Вот тот временной рубеж, с которого берут свое начало Европа эпохи Просвещения не отдавая себе в том отчета и даже научная цивилизация XX века — может быть, и косвенно, но столь же несомненно. Не будем отрицать очевидное. Восемнадцатый век находится как раз на переднем крае галилеевской революции.

Но не грозит ли в таком случае Европе эпохи Просвещения растворение в классической Европе-2? Мы ничего не потеряем, определив ее точное место в историческом процессе. У Европы эпохи Просвещения свои ключевые периоды — как в сфере идей, так и в сфере вещей. Некогда Поль Азар нашел удачную формулу: В сфере идей кризис сознания в общих чертах соответствует возникновению сомнений в необходимости предосторожностей, отрицанию того, что я предложил называть закрытой сферой дискурса.

Декарт, как мы помним, сознательно выводил за пределы новой методологии вопросы политики и религии, связь с Богом и связь с городским человеком. Благоразумный подход, которому некоторые следовали, я думаю, вполне отдавая себе отчет относительно этапов, границ, степени сложности. Таким образом, Декарт исходил из идеи сохранения двух закрытых сфер: Если не считать Спинозы, вопрос о распределении благ не затрагивался первым поколением философов-механицистов.

С наступлением х годов этот барьер был разрушен. Методы механистического исследования природы внезапно распространяются на закрытые сферы. В сфере соотношения человека и пространства поколение кризиса сознания — это поколение перемен. Присоединение дунайской Европы знаменует собой переход от малой Европы к большой, который будет остановлен век спустя; возобновляется продвижение европейцев вглубь американского континента.

Второй ключевой период — — годы, vital revolution революция в естественном движении населения. В Европе эпохи Просвещения население растет в таком темпе, что почти повсеместно за два поколения увеличивается вдвое. Внутри этой человеческой массы, с этих пор день ото дня все более плодовитой, назревают перемены. Цивилизация смешивается с использованием письменного языка.

Две границы разделяют человеческое сообщество на три в высшей степени неравных слоя: Второй ключевой период — это еще и изменение этих границ. Первая стирается — латынь утрачивает свой статус, зато вторая укрепляется. Движение, начавшееся в Европе и завершающееся на наших глазах, с той поры перекинулось на другие континенты, где оно впервые привлекло внимание гуманитарной науки — дочери века Просвещения.

И вот теперь письменная цивилизация, долгая диалектическая память о завоевательном сознании, черпает из необозримого океана традиционных культур. Ведь в Европе, строго говоря, именно Просвещение впервые увеличило вдесятеро число мыслящих людей. За улыбкой, благодаря которой все выглядит соразмерностью, равновесием, порядком и легкостью, Европа эпохи Просвещения сначала предстала нам такой: Следует ли говорить о Просвещении как о множителе? Надо ли напоминать, что громадные социальные изменения в письменной структуре языка подспудно обусловили изменения в экономическом развитии, поддержанные XIX веком?

Европейская цивилизация эпохи Просвещения очевидным образом составляет первое и главное из предварительных условий того take off [2] , который некогда называли промышленной революцией. Итак, спустя немного времени впервые появляется возможность поймать XVIII век в сети сериальной истории, сиречь исторического познания, которое претендует на большее, не ограничиваясь описанием, но измеряя, выходя за пределы ясно выраженных мыслей элиты к смутным устремлениям безымянной армии рядовых.

С учетом этой перспективы мы сочли, что после множества блистательных опытов, прежде всего в духе Эрнста Кассирера и Поля Азара, но с выходом за их пределы путем постоянного обращения к глобальному анализу, которое представляет собой мысль историка, еще остается место для попытки объяснить эпоху Просвещения. Возможно, это объяснение будет своевременным. Нет ни одного настоящего, то есть внимательного к событиям современности историка, который не стремился бы найти объяснение кризису цивилизации, охватившему с года передовые, быстро меняющие свой облик области Европы — нынешней Европы без границ, дочери XVIII столетия.

Именно наше время, с учетом ритма происходящих перемен и при наличии тех способов измерения, которыми располагают социальные науки, дает возможность наблюдать смерть цивилизации тем, кто оказался одновременно его жертвами и его движущей силой. Филипп Арьес показал, как XIX век, истоки которого лежат в Европе эпохи Просвещения, лишил человека его собственной смерти, ясного и осознанного взгляда на кончину как всего лишь на переходный этап: Размышление о цивилизации эпохи Просвещения требует от нас точного различения символов.

Смерть — следовательно, преображение. Историк не может быть пассивным свидетелем своего времени. Общественный договор в рамках цивилизации машин для производства и машин для быстрого выполнения простейших мыслительных операций — это договор эпохи Просвещения. Путь, который мы одолели, слишком обрывист, чтобы еще можно было вернуться назад.

Можно изменить некоторые положения договора, можно попытаться привести в порядок условия аренды, но рост необратим. Европа эпохи Просвещения вовлекла нас в самое опасное из приключений, она приговорила нас к непрерывному росту. Она отняла у нас альтернативу первобытных пещер, самоё иллюзию невозможного возвращения в материнское лоно. Этап — годов — да, это подлинная реальность, и волны этой реальности по-прежнему мощно захлестывают наше время.

От нашей, как историков, способности осознать, какие нити завязались в ту эпоху, отчасти зависит наша способность действовать. Восемнадцатому веку, который мы хотим постичь, есть что сказать нам. Поэтому, чтобы ускорить наше движение к обстоятельствам жизни, автономной структуре мысли и плодотворному размышлению о людях и вещах, полезно сделать паузу, предложить своего рода путеводитель — то ли набросок общей теории, то ли, более наивно, самые простые правила исторической грамматики, призванной расшифровать XVIII столетие — самое долгое и одновременно самое значительное для нашего времени.

Восемнадцатый век не вполне совпадает с эпохой Просвещения. Она выходит за его рамки. Часть его лежит вне этой эпохи. Восемнадцатый век, являющий себя в первую очередь в словах. Отталкиваться от слов — значит отталкиваться от сути. Во всех европейских языках для построения ключевого слова служит один и тот же корень. Несмотря на предпринятые усилия, историю двадцати или тридцати ключевых слов в десяти языках еще только предстоит написать.

Письменная речь имеет свои уровни, накладывающиеся на трудноуловимые пласты устной речи. Если угодно, уровень 1 — это уровень крупных научных и философских трактатов, долгое время составлявших область употребления исключительно латинского языка. И все же начиная с —х годов Запад все чаще пишет на народных языках во Франции этот переход произошел раньше, чем в Англии , но Восток — Германия, Скандинавия, Подунавье — пользуется латынью вплоть до рубежа х вспомним Канта.

Уровень 2 — литература, от театра до сказки, от послания до романа; уровень 3 — обиходный язык переписки, автоматический письменный язык, тот, что выходит из-под пера непосредственно, без раздумий. Уровень 4 располагается на самых отдаленных рубежах исторической науки. Заявления о расторжении брака и наказы третьего сословия позволяют нам соприкоснуться с разговорным языком людей, которые во Франции конца XVIII века находились на нижней границе грамотности.

Возможно даже, что бесчисленные церковные разрешения вскоре позволят — это касается всего XVIII века — пойти еще дальше и достичь самого уровня 5 — уровня исключительно устной речи тех, кто не умел ни читать, ни писать. Итак, воспользуемся ключевыми словами Просвещения и разума: Ее аналоги существуют на всех десяти письменных языках Европы. Это почти наверняка позволит нам с уверенностью очертить географию Европы эпохи Просвещения во времени и пространстве.

Ключевые слова продвигаются с запада на восток и с севера на юг. Они постепенно опускаются с уровня 1 на уровни 2, 3,4, а потом на уровень 5 — и там исчезают. В Англии и Франции продвижение лексикона Просвещения с верхних уровней на нижние происходит почти в одном темпе. Уровень 1 осваивается во Франции, Англии и Голландии с х годов. Уровень 2 где-то достигается в е годы, где-то — в е; около года он охвачен полностью.

В — годы в Англии, в —е во Франции лексикон Просвещения колонизирует уровень 3. Выход на уровень 4, как хорошо показал Альфонс Дюпрон, был осуществлен в году: На самом общем уровне этот самоанализ осуществляется в письмоводительском духе — даже если благочестивые содрогания лексикона или янсенистская чувствительность выдают руку кюре. Что касается уровня 5, то он будет освоен в XIX веке, когда ключевые слова эпохи Просвещения, долгое время находившиеся на самом верху, рассеявшись, отчасти уступят место другим ассоциациям.

Распространяясь благодаря альманахам и бродячим книготорговцам, около года, во времена Жака Щелкунчика, они будут способствовать расшатыванию христианских ценностей в деревне. Тот же процесс протекает везде, но в более позднее время. В Германии лексикон Просвещения оказывается на уровне 1 около года; уровень 4 в западной Германии достигается, по-видимому, около года, а в ее восточной части — безусловно, никак не раньше второй половины XIX века.

Испания выходит на уровень 1 к году, а к му — только на уровень 2. Италия опережает ее на несколько лет. Уровень 4 был превзойден там в эпоху Risorgimento [5] ; что же касается Испании, то она достигла его лишь в начале XX века. Этот краткий эскиз, предвосхищающий результаты данного исследования, позволяет в первом приближении подойти к реальности эпохи Просвещения во времени и пространстве. Если уже на этом уровне дистанция оказывается значительной, что же общего можно найти между пятнадцатью атеистами, собравшимися однажды вечером отужинать за столом у барона Гольбаха, к изумлению несколько шокированного Дэвида Юма, и мистической атмосферой хасидских еврейских общин Литвы?

Европа XVIII века стала свидетельницей того, как диапазон присущих ей культур расширился едва ли не до бесконечности. В Норфолке она стала провозвестницей сельскохозяйственной Европы XIX века; в Манчестере — современницей промышленной революции; в Лондоне и Париже, в узких кругах, она дала начало трансформизму. И притом Европа XVIII века по глубинной своей сути остается удивительной резервацией традиционных обществ, в пяти или шести случаях светских на западе, намного более архаических на востоке и юге.

Общая история XVIII века вызывает в памяти образ реки, в водах которой растворено слишком неодинаковое количество разнообразных наносов, чтобы они могли смешиваться. По мере того как мы поднимаемся из глубины времен к современности, задача историка становится более трудной. Выигрыш в доступности информации оборачивается проигрышем за счет массы все усложняющихся сведений, которые необходимо понять и обобщить. Следовательно, уже на начальном этапе невозможно избежать теоретического вопроса о методе.

В конечном счете Европа эпохи Просвещения существует только как вершина айсберга, все более и более истаивающая по мере того, как мы движемся в пространстве с запада на восток, а во времени спускаемся от го к году. При этом ни в коем случае не следует отделять элиты, имеющие долгую историю, от более примитивных обществ, которые служили для них основой, не получив равной доли в их наследстве.

Начиная с определенного уровня сложности мы не можем надеяться обобщить все одним махом. Разумеется, объяснительная общность включает в себя подготовительную работу. Она предполагает предварительное создание промежуточных структур. Между тем европейская цивилизация эпохи Просвещения находится в точке пересечения и возникновения вполне четких структур, построенных исходя из живой и конкретной человеческой реальности.

Возможно, нам будет необходимо еще раз обратиться к —м годам, вспомнить классическую эпоху, полвека, предшествовавшие панораме х годов. На фоне унылой экономики, в суровом социальном климате — чудо мысли. За пятьдесят лет на основе математического инструментария новая картина мира бесповоротно замещает прежний, схоластический порядок — переосмысление двухтысячелетнего синтеза.

Начиная с классической эпохи, как никогда прежде, утверждает себя широкая автономия истории идей. Яркий пример — математика. В XV—XVI веках методом проб и ошибок устанавливается система обозначений, развивается абстракция, формируются методы вычислений, доведенные до совершенства гением Виета — Появление гарантированной бумаги, хлеба, чернил и свободного времени — и почти чистая история, независимая от всякого материального окружения, объединяет во времени, на протяжении двух веков, мысли нескольких сот человек.

Математический инструментарий, некогда работавший на нужды землемеров, а совсем недавно — итальянской гидравлики да, быть может, на растущие потребности горного дела и торговли, еще до научного чуда —х годов освободился от внешних ограничителей, чтобы следовать требованиям одной лишь чистой диалектики. Математизация мира была бы невозможна без независимого существования соответствующего инструментария, в данном случае — математического.

Но этот инструментарий, в свою очередь, получил колоссальный импульс благодаря потребностям новой космической архитектуры. И вот с этих пор, особенно в XVIII—XIX веках, математическая мысль, будучи устремлена вперед и подчиняясь логике своего внутреннего развития, движется впереди потребностей научного строительства. Гербартом и Грассманом; тогда же Джордж Буль — создает бинарную алгебру. Вскоре начинается плодотворная унификация языков математики и формальной логики за счет создания единой символики.

Напрасно вы будете искать причину этого во внешних факторах: Без выкованных ими инструментов теоретической физике х и кибернетике х годов пришлось бы опираться на невозможное. Разве пример математики не говорит в пользу полной автономии мыслительной сферы? По достижении определенной стадии зрелости сформировавшиеся дисциплины, особенно наиболее абстрактные, добиваются права на независимое развитие. На рубеже —х годов творцы современного мира добились решающего прогресса в уровне абстракции.

Как следствие, они создали идейные системы, более независимые от материального окружения, и междисциплинарные логические связи, способные к самостоятельному развитию. Все сказанное о сформировавшихся дисциплинах столь же верно относительно объединяющей их систематики. Избавившись от давления окружающих обстоятельств и перебоев, связанных с неравномерным прогрессом стремившихся к интеграции дисциплин, она обрела способность к собственному логическому развитию.

Мы увидим это во второй части работы. Корпус текстов классической эпохи, восходящий к Галилею, к Декарту, к развитию анализа и прогрессу алгебры, задает несколько важнейших направлений. Свод, в котором эта идейная система, если угодно, предполагает также глубинное противопоставление природы и мыслительной деятельности. Таким образом, картезианская и посткартезианская философия ведут теологию к абсолютной трансцендентальности. Это Бог, почти неосязаемо сокрытый в своем творении и при этом в любом случае доступный сознанию.

Спрятанный и далекий Бог. Первоначально его трансцендентальное величие подталкивает традиционную набожность к парализующему благоговению. Этот бесконечно далекий Бог, трансцендентальный до невыразимости, тем не менее не перестает быть посредником, основанием теории познания. Как ни парадоксально, этот Бог, изгнанный из природы, оказывается средоточием всякой интеллектуальной деятельности. Между мыслящим субъектом, как его определяет Декартово cogito [7] , и пространством натурфилософии Бог первоначально становится и создателем, и залогом всякой теории познания.

Элементы корпуса классической эпохи образуют логический ансамбль, отличающийся высокой пластичностью. Механистическая философия классической эпохи, всего лишь попытавшись около года отвергнуть картезианскую парадигму, которая, как мы помним, помещала религию, политику и структуру общества в сферу Откровения и традиции, была вынуждена, даже без всякого внешнего принуждения, глубоко измениться. Таким образом, в конечном счете классический корпус смог, развиваясь в соответствии с заложенными в нем внутренними потенциями, породить корпус текстов эпохи Просвещения.

Напомним ради удобства некоторые из направлений сдвига последних десятилетий XVII века. Сначала все держится на переходе к ограниченности божественной трансцендентальности. Отодвинутый на величественную роль primum mobile механистического творения, Бог удаляется. Ненадолго о нем напомнил Ньютон. Он вновь стал вездесущим в первоначальном варианте закона всемирного тяготения.

Позднее, когда, с признанием тайны тяготения всего лишь свойством материи, небесная механика в соответствии с астрономией Лапласа окончательно пополняется четвертым измерением — осью времени, он вновь возвращается к дальним пределам. По образу и подобию морских хронометров, созданных около года Гаррисоном. Мало-помалу Бог-Мастер остался без работы. Здесь нет абсолютного автоматизма. Эскапада Лапласа никогда не была достоянием масс. Более того, нет никакого непреодолимого противоречия между механистической философией бесконечной Вселенной и теологией трансцендентального Бога.

В пору религиозного половодья XVII века механистическая космология и теология Воплощения дополняли друг друга без малейшего взаимного ущерба. И все-таки надо признать, что подобный образ мыслей плохо подходит в качестве опоры последовательной естественной теологии. Воплощение более не рискует рассеяться в милой суете повседневности.

Но тот, кто целиком обратился в слух, может расслабиться: Великому Мастеру больше нечего делать и тем более нечего сказать. По крайней мере, к этому больше не было никаких препятствий. Препятствий не было со стороны натурфилософии. Достаточно только вспомнить картезианскую парадигму середины XVII века: Для Декарта и первых картезианцев Бог — проводник ясных идей.

Но как сопротивляться искушению тотального упрощения, сведения разума к законам механистической философии? Сенсуализм, это величайшее искушение XVIII века, в лице Локка и вслед за ним Кондильяка явил, если угодно, обольщение тотального редукционизма от сложного к простому, механики внутри разума. Отныне сознание воспринимающего субъекта — не более чем зеркало, пассивно отражающее образ мира.

Заслуга возвращения мыслительной деятельности ее законной сложности и разработки теории познания, которая была бы, наконец, адекватна прогрессу науки, принадлежит Иммануилу Канту. Кант охотно уступил Локку, Беркли и Юму пределы разума. Отныне метафизика стала всего лишь наукой о границах человеческого разума. Душа или, по крайней мере, сознание воспринимающего субъекта больше никогда не будет простеньким черным ящиком, функции которого некоторые лжеученики Локка в какой-то момент ограничивали фиксацией поступающих извне лучей.

Автономность интеллектуальной истории возникла не в XVII веке. Достаточно вспомнить, как двумя веками ранее томистская схоластика исключительно за счет внутренних сдвигов уступила место терминистскому номинализму XV века. Но тем не менее автономность интеллектуальной истории значительно усилилась благодаря великой революции второй четверти XVII века. Ее возросшая гибкость проявилась в том числе и в способности к более быстрой эволюции. Всего за полвека корпус классической эпохи — уступил место системе эпохи Просвещения, которая, в свою очередь, начала разрушаться в самых своих основаниях под напором логической строгости кантианского критицизма.

Если говорить о хронологии в точном смысле слова, философия Просвещения сформировалась и сошла на нет менее чем за столетие. Сейчас важно, чтобы история восприняла, а исторический дискурс включил в себя внутреннюю связность и собственную динамику развития идей в рамках некоей идейной системы — будь то механистическая философия или философия Просвещения. Именно это мы постараемся осуществить.

Если не принять мер предосторожности, европейская цивилизация эпохи Просвещения рискует на уровне изощренной игры идей, истории литературы, истории философии, истории науки раствориться в системе эпохи классицизма номер два. Европа эпохи Просвещения — это больше и лучше, чем Европа эпохи классицизма номер два. Локк и Кондильяк выразили лишь часть правды о своем времени. Да, окружающая обстановка решающим образом повлияла на образ мысли эпохи Просвещения.

Но и идеи Просвещения в свою очередь повлияли на действительность. В Европе эпохи Просвещения вещи, вся обстановка мало-помалу пришли в движение. За последние 20—30 лет все более систематическое применение статистических методов и приемов в истории — ныне ученые охотно говорят о квантитативной или, более скромно, сериальной истории — позволило добиться существенного прогресса.

Наши предшественники, не столь хорошо оснащенные, возможно, ошибались, слишком категорично утверждая постоянство структур и способов производства, сходство моделей жизни XVIII века и долгой предшествующей эпохи, берущей свое начало в Средневековье, а может быть, даже раньше. Известный экономистам скачок, или взлет take off , предполагающий быстрое удвоение отношения чистых капиталовложений к национальному доходу, произошел в конце XVIII века, никак не ранее — годы в Англии; — годы во Франции.

Переходя из сферы духовности в сферу материальных условий жизни, необходимо отдавать себе отчет в очевидной истине: Перед нами — лишь колебания в ту или другую сторону вдоль почти горизонтальной оси. Посмотрим на численность населения. В XVI веке, опередив всех на два с половиной столетия, Англия одержала великую победу над смертью. В действительности все сводится к вопросу о точке отсчета. Экономисты, начиная с У У. Ростоу, говорят о предпосылках взлета. Таким образом, в жизни миллионов европейцев прогресс оказался не просто идеей — личным опытом.

Между долгими веками неподвижности и застывших материальных структур и взрывом бешеного роста, когда оборудование устаревало, не выработав и малой части своего ресурса, а изменения были неотъемлемой частью самой структуры, XVIII век в определенной степени предстает веком движения, движения ощущаемого, переживаемого, сознательного.

Век движения, а значит — век прогресса. Прежде всего, прогресса в сельском хозяйстве; из этого проистекает все остальное. Урожай сохраняется лучше, это позволяет оставить немного больше на семена, урожайность слегка повышается: Этот скромный прирост отражается на всей производственной цепочке: Предположим, на западе еще один из десяти человек дополнительно освобождался благодаря прогрессу сельского хозяйства: Более ощутимый выигрыш в других областях усиливает эффект.

Посмотрите на Руссо и его женевское окружение, подумайте о читающей Англии, о прослойке образованных французов. Теперь люди более заинтересованы в том, чтобы хорошо распорядиться наследством. Возможность видеть своими глазами и слышать своими ушами, безусловно, остается главнейшим средством передачи технических знаний.

По крайней мере, на базовом уровне, потому что XVIII век — это век объемистых трактатов, книг, а позднее — школ, где преподается инженерное дело. Ремесленники читают, теперь они с большей смелостью думают о своих руках, они вступают в общение с теоретиками технологии. Воспользуемся применительно к нашему предмету глубинным различием, которое Фернан Бродель позаимствовал из арсенала культурной антропологии.

На уровне сословия городских ремесленников XVIII век подготовил никогда ранее не осуществлявшуюся встречу между культурой и цивилизацией — разумеется, к выгоде цивилизации, но к еще большей выгоде традиционной культуры. К выгоде, ставшей возможной благодаря людям. Грамотный ремесленник, находясь на пересечении традиционной культуры и письменной цивилизации, быстрее усваивает и лучше удерживает в памяти навыки, которые он теперь сможет применить с большей легкостью.

Массовое овладение навыками письма и эффективным уровнем чтения частью верхушки фабричных специалистов, как это было в Англии, способствует быстрому продвижению методов ремесленного производства, приемов и способов ручного труда, благодаря которым идеи становятся материальной силой. Восемнадцатый век усовершенствовал традиционные орудия. За запоздалой победой телескопа стоит искусство отливки нужного металла и его полировки до зеркальной гладкости, за прогрессом микроскопа — качество линз.

Можно упомянуть также стекло и столовый хрусталь. Восемнадцатое столетие находится в высшей точке эволюции традиционных орудий производства, нередко направляемой грамотными людьми, которые умеют с ними обращаться и находят для них множество неожиданных вариантов применения. Можно ли определить XVIII век как век совершенных орудий, стремящихся к совершенству, которым в ближайшем будущем предстояло дать генеральное сражение машинам?

Одно из условий индустриальной революции, и далеко не последнее, заключается в искусстве ремесленников, умеющих своими руками делать материал послушным, обрабатывать железо, изготавливать зубчатые колеса, шестеренки, оси, справляться с бесчисленным множеством мелких практических проблем вроде приводных ремней или герметичных швов, требующих невероятной изобретательности и сноровки. Эти маленькие шажки вперед нелегко уловить.

Серийная история вознаграждений и цен не дает никакой возможности отметить ощутимое улучшение в масштабах жизни многочисленных классов. Люди только начинали учиться обходить трудности, изобретать документацию, отыскивать адекватные способы использования. Пространство материальной жизни обогащалось, улучшалось, становилось более разнообразным. Когда возводили дом, он получался чуть больше и чуть изящнее, чуть лучше проветривался, чем тот, на месте которого он строился, и это касалось не только богатых.

Кровать вместо низкого ложа, шкаф вместо сундука, белье, немного посуды. За небольшой отрезок времени население выросло. Экономика с ее зарплатой и ценами на хлеб? Социальная история и исследователи жилищных условий, которые замеряли, обсчитывали, выражали в цифрах дома зажиточных крестьян в том виде, как они сохраняются еще и в наши дни?

Признаем и преодолеем кажущееся противоречие. В XVIII веке ремесленники добились заметного повышения производительности труда без прямых капиталовложений. Без капиталовложений, если не считать косвенных, выразившихся в более эффективной передаче знаний, которые стали доступными большему числу людей, причем людей, лучше образованных. Путем привлечения внимания, путем придания большего значения навыкам в ущерб рутине. В век компьютеров есть искушение рискнуть: Достигнутый выигрыш, даже небольшой, непосредственно доступен для человека.

В конце века вдвое больше людей, чуть более образованных, живут немного дольше. В конце XVIII столетия в Европе в пять-шесть раз больше грамотных людей, чем в конце XVII века, и, возможно, раз в десять больше тех, кто преодолел порог эффективного чтения и читает дополнительно и разное. Взвесив все как следует, можно сделать вывод, что способность к усвоению информации посредством чтения выросла в десять раз самое большее за два поколения.

И снова перед нами противоречие. Тесно связанный с прошлым, XVIII век в неменьшей степени оказывается веком движения, практического прогресса на уровне вещей. Преодолеть это противоречие значит открыть то, что, как нам представляется, составляет самую суть, может быть, краеугольный камень эпохи Просвещения.

Устойчивость способов производства в традиционном обществе не Исключала ни модификаций, ни изменений, которые чаще всего оказывались прогрессивными. Своеобразие XVIII века заключается не в отдельных модификациях, а в том, что именно в это время изменения приобрели способность вести за собой другие изменения. Чтобы отразить эту действительность, было бы уместно прибегнуть к языку экономики. Она говорит о поступательном движении, о множителе. Соответственно мы будем говорить о множителе роста эпохи Просвещения.

Ключевые технические новации базируются на ноу-хау англосаксонских экономистов. В пределе они составляют чистую прибыль; они предвосхищают и обусловливают подлинную перемену — переход к машинам, на начальном этапе требующий впечатляющего аскетизма в полном обновлении материальной базы производства. Следствием этого стало значительное улучшение материальных условий жизни. Оно коснулось в первую очередь средних слоев. Успех сочинений Руссо и Дидро свидетельствует об обращении к культурному досугу социальных слоев, объединяющих в масштабах Европы многие миллионы людей, получивших образование.

Материальное положение простых людей не ухудшается. Отрыв в уровне жизни lower middle class [13] превратил огромное и трагическое, но великодушное общество бедных в сеть гетто. Понятие бедности утратило свое традиционное содержание. Вчерашние бедные стали сегодняшними нищими. Обмирщенный аскетизм эпохи экономического роста заимствовал свои ценности у пуританства. Бедность — это неудача, ведь пути для продвижения наверх открыты лучшим.

В году Мальтус сделал из этого радикальный вывод, отказав беднякам в нехитрых радостях плотской любви и плодоносном даре жизни. Мы вправе почувствовать за правосудием королевских бальи рост нищеты во Франции около года, мы можем также в полной мере осознать, насколько скромным был достаток простых людей. Разверзается пропасть, отделившая от процветающих наций добрую треть населения — будущих пассивных граждан, принесенных в жертву.

Но для остальных, даже для большинства, пусть и незначительного, жителей Западной Европы эпоха Просвещения принесла на землю улыбку. Эта улыбка имеет важнейшее значение. Она служит доказательством успеха новых людей. Жизнь по-прежнему столь же суровая, и все-таки для многих заметно менее тяжелая, более человечная.

За вычетом некоторых деталей и исключений в XVII веке правда была весьма мрачной. Ожидаемая продолжительность жизни — 25 лет, один шанс из двух на то, чтобы дожить до двадцати, перспектива оказаться жертвой массовой резни. Пошел герой войной на Лаомедонта и взял его город. Царя и всех сыновей его, кроме Подарка, Геракл умертвил своими стрелами. Подарк же и сестра его Гесиона были взяты пленниками. Царственную деву Гесиону отдал Геракл своему другу Теламону, а еще ей было разрешено избрать одного из пленников и даровать ему свободу.

Она выбрала своего брата Подарка, при освобождении надлежало дать за него выкуп, и Гесиона отдала свое покрывало. Эта мощная крепость, господствовавшая над окружавшими ее землями, была разрушена около года до нашей эры в результате землетрясения и Троянской войны, описанной Гомером. Чтобы захватить город, нападающие изобретали различные машины для засыпания рвов, стенобитные орудия, платформы для восхождения на стены.

А защитники в свою очередь старались все это разрушить или сжечь. И тогда царь Итаки, хитроумный Одиссей, предложил действовать хитростью. Он посоветовал соорудить такого огромного деревянного коня, в котором могли бы спрятаться самые могучие герои греков. Все же остальные войска должны были отплыть от берегов Троады и укрыться за островом Тенедосом. Троянцы ввезут коня в город. Ночью выйдут из коня воины и откроют ворота города тайно вернувшимся грекам. Одиссей уверял, что только таким способом можно овладеть Троей.

Читатели знают, что так оно все и случилось. Машников, его не следует считать и плодом литературной фантазии Вергилия. Значит, должно было иметь своего конкретного создателя. Следовательно, Вергилий описал конкретное инженерно-техническое сооружение, что было вполне возможно. Некогда афинский Акрополь действительно был крепостью, и казалось, сама природа позаботилась о том, чтобы возвышающаяся на несколько десятков метров площадка холма с его отвесными склонами была неприступной для врагов.

Афинская равнина со стороны моря открыта, а с остальных — окружена горными вершинами. Таким образом, Акрополь был доступен только с западной стороны, но, имея все географические выгоды, он даже не нуждался в защите. Кроме того, холм так густо порос оливами, что они и сами могли служить прекрасным средством обороны. На развалинах Акрополя можно прочесть историю Греции от эпохи легендарного царя Кекропа до турецкого владычества.

Начало греческой столицы теряется во временах столь древних, что они кажутся баснословными. В середине XIX века до нашей эры, как пишет древнегреческий историк Геродот, прибыл в Аттику царь Кекроп, рожденный землей и имевший туловище змея. Он построил на Акрополе крепость с царским дворцом, и основанный царем город стали называть Кекропией, а его жителей — кекропидами. Сначала Акрополем владел Зевс-громовержец, но когда на земле Аттики появился новый город, за владение им поспорили бог Посейдон и богиня Афина.

При царе Кекропе и состоялся этот известный спор за обладание Аттикой. Олимпийские боги во главе с Зевсом выступали судьями в этом споре, когда Афина и Посейдон принесли свои дары городу. Ударом трезубца рассек Посейдон скалу, и из камня хлынул соленый источник. Глубоко в землю вонзила свое копье Афина, и на этом месте выросла олива. Все боги поддержали Посейдона, а богини и царь Кекроп сочли оливу более полезным подарком для Аттики. Разгневанный проигрышем бог Посейдон послал на равнину, расстилавшуюся вокруг города, огромные волны, от которых можно было укрыться только в крепости Акрополя.

За жителей вступился громовержец Зевс, да и сами горожане умилостивили Посейдона, пообещав воздвигнуть в его честь храм на мысе Сунийон, что впоследствии и сделали. Несмотря на природную защищенность, Акрополь еще в древние времена был укреплен стеной, которую называли Пеласгийской. По предположению некоторых ученых, это произошло около года до нашей эры, когда сюда из Беотии по другим сведениям — из Сицилии прибыли пеласги, славящиеся своим искусством возводить стены. Персидский царь Ксеркс, захватив в году до нашей эры Афины, повелел разрушить эти стены, но остатки их сохранились и до настоящего времени.

Превращать Акрополь из крепости в святилище первым стал правитель-тиран Писистрат. При нем на месте царского дворца был возведен Гекатомпедон стошаговый, стофутовый , посвященный богине Афине. Греки так высоко чтили свою покровительницу, что отпустили на волю всех рабов, участвовавших в строительстве этого храма. В году до нашей эры Гекатомпедон разрушили персы во время краткой оккупации Афин, но остатки фундамента этого храма и сейчас видны рядом с Эрехтейоном.

После изгнания Писистратов на Акрополе уже вовсе не было жилых домов, только храмы, жертвенники и статуи. При храмах жили жрецы и жрицы со своими помощниками и служителями. Захват персами Акрополя, считавшегося неприступным, очень обеспокоил греков, и после их изгнания они начали большие работы по его укреплению. Афинянам пришлось не только восстанавливать укрепления, но и заново возводить почти все храмы.

Была расширена площадка на вершине холма, при восстановлении Пеласгийской стены прежняя ее линия была значительно раздвинута, в особенности на север и северо-запад, так что часть долины, простиравшейся между холмами, присоединилась к древней крепости. В пространство между старыми и новыми стенами засыпали развалины храмов, остатки зданий и разбитые скульптуры. Вероятно, около года до нашей эры из Делоса в Афины была перенесена союзническая казна, а до этого город не имел своего сокровища.

Первоначально богатства из касс союзников хранились скорее всего в святилище Афины, выстроенном на северной оконечности Акрополя. Сначала в храме хранились священные предметы спора между Посейдоном и Афиной — олива и трезубец, соединяя, таким образом, культы обоих божеств и знаменуя последовавшее после спора примирение между ними. Но храм сильно пострадал от персов и не мог больше быть надежным местом для хранения казны.

Афины к этому времени достигли уже такого могущества, что можно было заботиться не только о военных сбережениях: Поэтому греки стали использовать союзническую казну не только на сооружение флота, но и на украшение Акрополя. Председателем строительной комиссии народ выбрал Перикла, который вместе с гениальным художником и скульптором Фидием составил план грандиозной реконструкции Акрополя. Теперь, в эпоху своего процветания, стоя на вершине могущества и славы, Афины более чем когда-либо должны были выразить своей богине чувство признательности за те дары, которыми она их осыпала.

Все ремесленники старались друг перед другом довести свое ремесло до высшей степени совершенства. На самом высоком месте Акрополя высится Парфенон, который кажется продолжением скалы, завершением всего окружающего. Известно, что строить его было трудно и дорого, однако следов человеческих усилий в нем даже незаметно: Парфенон был выстроен на месте древнего святилища, разрушенного персами. Каждый фронтон Парфенона содержал группу скульптур, объединенных определенным сюжетом. Панафинеи сначала были сельским праздником урожая: Первый день праздника посвящался музыкальным состязаниям, которые проводились в Одеоне — специально построенном Периклом театре.

Затем следовали гимнастические игры, хоры, бег с факелами и состязание триер. Победители получали оливковый венок или красивый глиняный сосуд, наполненный оливковым маслом. В ногах у нее лежит щит, а около копья — змея. Посредине ее шлема сделано изображение сфинкса… по обеим же сторонам шлема сделаны изображения грифонов.

На постаменте статуи изображено рождение Пандоры — первой женщины. Все части статуи были покрыты рельефами: Перед статуей Афины был устроен небольшой бассейн, чтобы испарения воды не давали пересыхать слоновой кости. После завершения строительства Парфенона греки принялись за сооружение Пропилеи, которые по ширине своей занимают весь западный склон холма. На Акрополь и в наши дни можно попасть лишь по извилистой широкой тропинке, высеченной в скалах.

Ступенчатая дорога приводит сначала к торжественному монументальному порталу — знаменитым Пропилеям с колоннами в дорическом стиле Они целиком построены из белого пентелийского и фиолетового элевсинского мрамора архитектором Мнесиклом в — годах до нашей эры. Пропилеи были одним из самых знаменитых и любимых памятников древних Афин.

Ораторы VI века до нашей эры указывали народу на Пропилеи как на символ и славу афинского величия, а некоторые античные авторы ставили их архитектуру даже выше архитектуры Парфенона Строительство этих величественных ворот потребовало огромных средств, однако в связи с рядом поражений в Пелопоннесской войне и началом упадка Афинского государства Пропилеи так и остались недостроенными. Но прежде чем войти в эти величественные мраморные ворота, каждый невольно оборачивается вправо.

Там, на высоком пьедестале бастиона, некогда охранявшего Акрополь, высится маленький изящный храм богини победы Ники Аптерос, украшенный невысокими барельефами на темы греко-персидских войн. На массивном выступе акропольской скалы легкий, воздушный храм поставлен так, что своей белизной он вырисовывается не на фоне других архитектурных сооружений, а на фоне синего неба.

Это хрупкое, похожее на изящную мраморную игрушку здание, возведенное архитектором Калликратом во второй половине V века до нашей эры, как будто улыбается само и заставляет улыбаться многочисленных посетителей Акрополя. Внутри храма была установлена деревянная позолоченная статуя богини, и она так понравилась грекам, что они простодушно упросили скульптора не делать ей крыльев, ведь победа непостоянна и перелетает от одного противника к другому. Афиняне изобразили Нику бескрылой, чтобы она не могла покинуть их прекрасный город, так недавно одержавший великую победу над персами.

После Пропилеи афиняне выходили на главную площадь Акрополя, где стояла бронзовая статуя Афины Промахос Воительницы высотой 8,5 метра. Статуя богини была сооружена за счет десятой части добычи, захваченной греками в битве при Марафоне. Об этом же гласила и надпись на каменном пьедестале: Скульптор Фидий исполнил ее в полном вооружении: Пьедестал был высоким, и позолоченный наконечник копья богини, сверкая на солнце, был виден далеко с моря и служил для мореплавателей своеобразным маяком.

Самым священным, самым таинственным и загадочным храмом Акрополя считается Эрехтейон, связанный с сокровенными событиями мифологической истории Афин и Аттики. Строительство его велось с большими перерывами, в свободное от войн время: Эрехтейон был заложен в году до нашей эры и окончен после побед Алкивиада в — годах до нашей эры. Древнегреческий миф рассказывает, что Эрехтей или Эрихтоний был сыном богини Геи и бога Гефеста и имел полузмеиное-получеловеческое тело.

Младенцем его взяла на воспитание богиня Афина и отдала дочерям Кекропа в закрытом ларце, строго-настрого запретив открывать его. Но две из сестер — Герса и Аглавра — были очень любопытны и заглянули в ларец. Увидев там младенца, которого охраняли две змеи, они очень испугались и, охваченные насланным на них безумием, бросились со скалы Акрополя и разбились.

Третья сестра, Пандора, была послушна воле Афины и впоследствии получила на Акрополе свое святилище. Эрехтейон стоит в той части Акрополя, где еще в догомеровские времена располагался царский дворец. История не сохранила имен создателей этого храма, так как он возводился уже после Перикла и Фидия. Те, кто сооружал это замечательное здание, столкнулись с чрезвычайно сложными строительными проблемами. Прежде всего Эрехтейон должен был связать воедино несколько святилищ, давно существовавших на своих ритуально-неприкосновенных местах, к тому же располагавшихся на разных уровнях.

Строителям пришлось практически оставить этот неприкосновенный рельеф площадки и возводить храм из частей, сооружаемых на разной высоте. В результате появилось весьма сложное здание с четырьмя портиками, которое не имеет аналогов в греческой архитектуре. Например, восточной частью своей южной стороны Эрехтейон соединяется с северо-восточным углом фундамента Гекатомпедона; также невидимо он сохраняет связь с камнями царского дворца микенских времен. Фриз, опоясывавший Эрехтейон, представлял собой сплошную ленту из темно-синего элевсинского мрамора, украшенного скульптурным рельефом из желтоватого паросского мрамора.

Между центральной дверью северного портика и дверью портика кариатид находилось продолговатое помещение. Возле западной стены храма и находится святилище Пандоры, в котором растет священная олива, подаренная Афиной. Дерево всегда оставалось такой же величины, каким впервые появилось после удара копья богини. Предание повествует, что на следующее утро, после того как в году до нашей эры священную оливу сожгли персы, она дала мощный побег и за ночь выросла на 45 сантиметров.

В Эрехтейоне были приделы, имевшие особое назначение, и боковые коридоры, которые использовались для проведения религиозных церемоний. В нише одного из коридоров располагалось укромное место священного змея — любимца Афины, которого жрецы вскармливали медовыми пряниками. В отличие от Парфенона, который являлся приемным залом богини, Эрехтейон — святая святых Афины, ее дом.

Здесь Афина жила в небольшом храме, располагавшемся возле могилы первого греческого царя Кекропа. Оливковую статую Афины омывали в море и облачали в одежды, вытканные с особой тщательностью. Плутарх сообщает, что, когда жрецы снимали с богини весь убор и окутывали ее особым покрывалом, афиняне старались провести этот день в бездействии, так как благотворящее могущество Афины в этот момент как бы отключалось от них. Светильник наполняли маслом один раз в год, а фитиль его делали из асбеста.

Дым от светильника отводили к потолку по бронзовой трубе, сделанной в виде ствола пальмы. Перед этой статуей проводились самые таинственные священнодействия жрецов и аррефор, тщательно скрываемые от непосвященных. Две девочки, назначаемые ежегодно, жили в небольшом домике возле Эрехтейона. Это и были аррефоры носительницы тайны , которым в один из дней после сева предстояло испытание, требовавшее немалого мужества.

Жрица богини Афины давала им нечто закрытое, чего никто не должен был видеть. Девочки-аррефоры спускались с этой ношей под землю и по потайному ходу проникали в глубь акропольской скалы — в тайник непослушной Аглавры. Там следовало оставить принесенное и взять другое, тоже закрытое и никем не виденное, а потом вновь подняться на поверхность.

Но в году император Феодосии II приказал разрушить все языческие храмы, и Парфенон превратился в христианскую церковь Святой Софии. При переделке здания сильно пострадала скульптурная группа его восточного фронтона. Уничтожаются все метопы кроме южных , в восточном фронтоне прорубается окно. Над юго-западной частью Парфенона воздвигается колокольня, в восточной части пристраивается апсида, причем гибнет почти все убранство восточного фасада.

Статую Фидия перевезли в Константинополь, где она погибла во время пожара. В году, после завоевания Афин турками, Парфенон стал мечетью. Но самый страшный удар был нанесен ему в году во время войны турок с Венецией. Парфенон был превращен в пороховой склад, и при обстреле в него попала бомба. От сильного взрыва средняя часть сооружения рухнула, и пострадали многие скульптуры.

После победы над турками Ф. Морозини решил привезти в Венецию в качестве трофеев коней с колесницы Афины западный фронтон. Однако их спускали на землю так небрежно и неумело, что великолепные скульптуры упали и разбились. Но и сейчас среди божественных развалин Акрополя можно оставаться часы и дни, бродить среди них и рано утром, и при ярком свете полуденного солнца, и при обманчивом лунном освещении — вы все равно не исчерпаете всеобъемлющей красоты всего того, что вас окружает.

Здесь вы стоите лицом к лицу с Афинами V—IV веков до нашей эры, и Акрополь представляется вам почти таким же, каким его видели великие мужи Древней Греции. Окружающая его природа за столетия не изменилась, исчезли лишь деревни, обсаженные оливами и виноградниками. Веками стоит Акрополь под палящими лучами солнца, и мрамор его как будто с каждым днем все больше и больше приобретает золотистый цвет. Лишь увидев с Акрополя расстилающуюся у ваших ног Аттику, можно понять, что только здесь и мог расцвести эллинский гений, только среди этой природы и обстановки ясно предстанет перед вами законченная форма идеала.

Потому что прекраснейшие древнегреческие сооружения, представ даже в остатках и развалинах, являют собой всю мощь эллинского духа и величайшего человеческого творчества. Дидона, дочь правителя финикийского города Тира, вместе с мужем должна была наследовать царский престол. Но брат Дидоны убил ее мужа, и принцесса, опасаясь, что ее ждет та же судьба, бежала со своими приближенными в Африку.

В году до нашей эры корабли Дидоны причалили недалеко от города Утика, где их встретил вождь обитавших неподалеку берберских племен. У коренных жителей не было желания пускать на постоянное поселение целый отряд, прибывший из-за моря. Однако Дидона обратилась к нумидийскому царю Гиарбу с просьбой выделить немного земли для постройки дома для себя и своей свиты. Гиарб разрешил построить дом, но такой, чтобы он занимал места не более того, что ограничит шкура одного быка. И тогда Дидона на глазах пораженных советников вождя разрезала шкуру на тонкие полосы и оградила ими такую территорию, на которой можно было построить целый город.

Но вероятно и то, что финикийцы сами познакомились с плодородными странами Северной Африки и основали здесь богатую и могущественную Карфагенскую державу. Карфагеняне основали фактории на Балеарских островах, захватили Корсику, постепенно начали прибирать к рукам Сардинию. Их империя охватывала значительную территорию нынешнего Магриба, имела свои владения в Испании и Сицилии. В Испании карфагенян привлекали серебряные рудники, которых у них самих не было. Долгое время они не помышляли о завоевании всей страны и решились на это только после потери Сицилии и Сардинии.

Карфагеняне завладели южной и западной Испанией, но отношения между ними были мирными. Флот Карфагена через Гибралтар стал выходить в Атлантический океан, достигал Англии, Ирландии и даже берегов Камеруна. Карфагенские купцы снаряжали корабли и к неведомым землям: Карфагеняне решили, что Ганнон выйдет в море за Геракловы столпы и оснует карфагенские города Он отплыл с шестьюдесятью кораблями, на которых было тридцать тысяч мужчин и женщин, снабженных припасами и всем необходимым.

Карфагенский флот не знал себе равных на всем Средиземном море. Под защитой таких галер тяжело груженные карфагенские парусники могли плавать без опаски. Карфагеняне были торгующим народом: Карфагенские купцы, развозили товары во многие страны, поэтому им нужны были места, куда можно было бы приставать со своими кораблями и безопасно складывать эти товары, а также для того, чтобы местные жители тоже могли продавать свои изделия.

Поэтому карфагеняне основали целый ряд колоний, которые находились от них в строгой зависимости. Колонии служили лишь своего рода складами для товаров, а сами участвовали в торговле только как помощники, и распространение их собственной торговли зависело от воли Карфагена. Поэтому ни одна из колоний не возвысилась до богатства города. Иностранным купцам и кораблям Карфаген открывал свои гавани в соответствии с заключенными договорами, всем остальным карфагенские территории были недоступны.

Только там, где неизбежна была совместная торговля например, в Сицилии позволялось торговать и иностранцам, но с большими ограничениями и под надзором чиновников. Карфаген был одним из сильнейших городов-крепостей древнего мира. Он состоял из предместья Мегара и старого города, который отделялся от предместья поперечной стеной и включал в себя цитадель Бирсу и гавань Последняя в свою очередь разделялась на военную гавань Кофон и коммерческую.

Военная гавань могла вмещать до больших кораблей, для которых имелись специальные сводчатые закрытия в случае необходимости число военных кораблей удваивалось. Посреди Кофона располагался остров, на котором размещались верфи, арсеналы и магазины. Длина окружности города составляла 29 километров. С более слабой стороны, с суши, Карфаген был защищен тройной стеной.

Высота внутренней каменной стены равнялась 13,5 метра; над ней через каждые — метров поднимались четырехъярусные башни высотой 18 метров. К этой стене примыкали двухэтажные постройки с прочными потолками, вмещавшие 24 человек гарнизона, конюшни на человек и стойла для слонов, а также провиантские магазины. Вторая стена тоже была каменной, но с башнями меньших размеров. Третья стена представляла собой палисадированный вал со рвом впереди В этой тройной ограде было устроено четверо ворот. Со стороны моря стена была одиночной.

Вооружение военных кораблей Карфагена состояло из солдат и гребцов, так что на одном квинкереме находилось солдат и гребцов-невольников, которых специально покупали для этой работы. В общих военных действиях начальники кораблей подчинялись начальникам сухопутных войск, в остальных случаях действовали по приказу Сената. Нередко начальники кораблей получали приказы в запечатанном виде и вскрывали их только в море — в указанном месте.

Сухопутные войска карфагенян сначала были слабы: Вооруженные длинными копьями африканцы служили в пехоте и коннице, испанцы с мечами — большей частью в тяжелой пехоте, обнаженные до пояса и вооруженные мечом галлы, лигуры, греки и другие народы тоже служили в карфагенском войске. Конница была нумидийская и составляла главную силу войска. Сами карфагеняне составляли отдельную, весьма незначительную часть войска.

Она называлась священным полком, служившим более для охраны полководца и потому отличавшимся личной храбростью и пышностью. В военное время армия карфагенян была огромной, но и в мирное время они содержали войско, хотя и менее значительное. Все складывалось удачно для Карфагена. В те времена значительно уменьшилось влияние Греции — этого постоянного врага Карфагена.

Правители города свое могущество поддерживали союзом с этрусками союз этот был своего рода щитом, который и преграждал грекам путь к торговым оазисам Средиземноморья. На востоке тоже дела складывались благополучно для Карфагена, но к тому времени в сильную средиземноморскую державу превратился Рим. Под ударами римских легионеров военная мощь этрусков клонилась к закату, и Карфаген стал искать союза с Римом — своим будущим убийцей.

Рим, не желавший ни с кем делить Средиземное море, встал против Карфагена в середине III века до нашей эры. Почти лет с перерывами продолжались между ними войны, которые в истории названы Пуническими. Именно к этому времени Рим обзавелся собственным флотом, а первое знакомство римлян с морскими судами состоялось лишь в IV веке до нашей эры, когда в ходе латинской войны они разгромили приморский город Анциум и захватили его флот.

Но тогда римляне не нашли ничего лучшего, как сжечь корабли, а их носами украсить ораторский помост на своем форуме. После первой Пунической войны карфагеняне в году до нашей эры заключили с Римом мирный договор, по которому должны были оставить Сицилию и все острова Средиземного моря, не приближаться к Испании и заплатить талантов. После окончания этой войны в африканских колониях Карфагена возник мятеж и разгорелась междоусобная война, длившаяся более трех лет и положившая начало несчастьям Карфагена.

Его не спас даже прославленный полководец Ганнибал, который совершил со своей армией беспримерный переход из Испании в Италию, подошел к Вечному городу и разгромил отборные римские легионы. Но и эта победа в конце концов кончилась поражением: Карфаген потерял Испанию и уплатил 10 талантов контрибуции.

Ионин Надежда

Купить плитку ONICI Цена: от 1799! html Как!

Карта сайта

Если вы планируете делать ремонт на кухне самостоятельно или сэкономить на услугах плиточника, однако яркие панно его выгодно дополняют. Действительно можно предположить, белого, создаст атмосферу промышленного. Ванной или другом помещении, по телефону. - проще говоря, кухонь и прихожих! Сняла бумагу.

Похожие темы :

Случайные запросы